70 лет назад впервые прозвучало знаменитое стихотворение Константина
Симонова «Жди меня». Оно было опубликовано в «Правде» 13 января 1942 года.
Но к тому времени его уже знали на фронте. Оно передавалось из уст в уста
и стало гимном человеческой преданности.
Жди меня
Жди меня, и я вернусь.
Только очень жди,
Жди, когда наводят грусть
Желтые дожди,
Жди, когда снега метут,
Жди, когда жара,
Жди, когда других не ждут,
Позабыв вчера.
Жди, когда из дальних мест
Писем не придет,
Жди, когда уж надоест
Всем, кто вместе ждет.
Жди меня, и я вернусь,
Не желай добра
Всем, кто знает наизусть,
Что забыть пора.
Пусть поверят сын и мать
В то, что нет меня,
Пусть друзья устанут ждать,
Сядут у огня,
Выпьют горькое вино
На помин души…
Жди. И с ними заодно
Выпить не спеши.
Жди меня, и я вернусь
Всем смертям назло.
Кто не ждал меня, тот пусть
Скажет: «Повезло».
Не понять, не ждавшим им,
Как среди огня
Ожиданием своим
Ты спасла меня.
Как я выжил, будем знать
Только мы с тобой, –
Просто ты умела ждать,
Как никто другой.
Константин СИМОНОВ.
Константин СИМОНОВ – о своем бессмертном стихотворении «Жди меня».
В конце июля 1941 года Симонов вернулся в Москву, пробыв несколько дней на
Западном фронте – в Вязьме, под Ельней. Он готовился к новой поездке на
фронт – от редакции «Красной звезды». На подготовку машины для этой
поездки нужна была неделя.
За эти семь дней кроме фронтовых баллад для газеты я вдруг за один присест
написал «Жди меня», «Майор привез мальчишку на лафете» и «Не сердитесь, к
лучшему». Я ночевал на даче у Льва Кассиля в Переделкине и утром остался
там, никуда не поехал. Сидел на даче один и писал стихи. Кругом были
высокие сосны, много земляники, зеленая трава. Был жаркий летний день. И
тишина. На несколько часов даже захотелось забыть, что на свете есть
война.
Наверное, в тот день больше, чем в другие, я думал не столько о войне,
сколько о своей собственной судьбе на ней. И вообще война, когда писались
эти стихи, уже предчувствовалась долгой. «…Жди, когда снега метут…» в
тот жаркий июльский день было написано не для рифмы. Рифма, вероятно,
нашлась бы и другая…
Читал еще не напечатанное «Жди меня» целому десятку людей сразу. Гриша
Зельма, подбивший меня там прочесть эти стихи, потом, во время нашей
поездки, где бы мы ни были, снова и снова заставлял меня читать их то
одним, то другим людям, потому что, по его словам, стихи эти для него
самого были как лекарство от тоски по уехавшей в эвакуацию жене.
Я считал, что эти стихи – мое личное дело… Но потом, несколько месяцев
спустя, когда мне пришлось быть на далеком севере и когда метели и
непогода иногда заставляли просиживать сутками где-нибудь в землянке, мне
пришлось самым разным людям читать стихи. И самые разные люди десятки раз
при свете коптилки или ручного фонарика переписывали на клочке бумаги
стихотворение «Жди меня», которое, как мне раньше казалось, я написал
только для одного человека. Именно этот факт, что люди переписывали это
стихотворение, что оно доходило до их сердца, – и заставил меня через
полгода напечатать его в газете.
Я предлагал его вместе с другим стихотворением – «Ты помнишь, Алёша,
дороги Смоленщины» – главреду Ортенбергу для «Красной звезды». «Ты
помнишь, Алёша…» Ортенбергу понравилось, а со «Жди меня» поколебался и
вернул мне, сказав, что эти стихи, пожалуй, не для военной газеты, мол,
нечего растравлять душу солдата – разлука и так горька!
Наша «Красная звезда» помещалась тогда в том же самом здании, что и
«Правда» и «Комсомолка». После возвращения из Феодосии я встретился в
редакционном коридоре с редактором «Правды». И он повел меня к себе в
кабинет попить чаю. Посетовав, что за последнее время в «Правде» маловато
стихов, Поспелов спросил, нет ли у меня чего-нибудь подходящего. Я сначала
ответил, что нет.
– А мне товарищи говорили, будто вы недавно тут что-то читали.
– Вообще-то есть, – сказал я. – Но это стихи не для газеты. И уж во всяком
случае не для «Правды».
– А почему не для «Правды»? Может быть, как раз для «Правды».
И я, немножко поколебавшись, прочел Поспелову не взятое в «Красную звезду»
«Жди меня». Когда я дочитал до конца, Поспелов вскочил с кресла, глубоко
засунул руки в карманы синего ватника и забегал взад и вперед по своему
холодному кабинету.
– А что, по-моему, хорошие стихи, – сказал он. – Давайте напечатаем в
«Правде». Почему бы нет? Только вот у вас там есть строчка «желтые
дожди»… Ну-ка, повторите мне эту строчку.
Я повторил:
Жди, когда наводят грусть
Желтые дожди…
– Почему желтые? – спросил Поспелов.
Мне было трудно логически объяснить ему, почему «желтые». Наверное, хотел
выразить этим словом свою тоску.
Поспелов еще немножко походил взад и вперед по кабинету и позвонил
Ярославскому. Пришел седоусый Емельян Михайлович Ярославский в зябко
накинутой на плечи шубе.
– Прочитайте, пожалуйста, стихи Емельяну Михайловичу, – сказал Поспелов.
Я еще раз прочел свое «Жди меня» теперь уже им обоим.
Ярославский выслушал стихи и сказал:
– По-моему, хорошо.
– А вот как вам кажется, Емельян Михайлович, эти «желтые дожди»… почему
они желтые? – спросил Поспелов.
– А очень просто, – сказал Ярославский. – Разве вы не замечали, что дожди
бывают разного цвета? Бывают и желтые, когда почвы желтые…
Он сам был живописцем-любителем и, наверное, поэтому нашел для моих желтых
дождей еще один довод, более логический и убедивший Поспелова больше, чем
мои
собственные объяснения.
Потом оба они попросили меня в третий раз прочесть стихи. Я прочел и
оставил их Поспелову, сказавшему: «Будем печатать». А через несколько
дней, вернувшись из-под не взятого еще, вопреки ожиданиям, Можайска,
увидел свое «Жди меня» напечатанным на третьей полосе «Правды».
«Жди меня» – самое общее из стихотворений Симонова, – писал известный еще
с довоенных лет критик В. Александров. – Это стихотворение не нужно
цитировать. Его знают все. Говорят, семнадцать композиторов изъявили
желание написать на него песню. В истории советской поэзии вряд ли было
другое произведение, имевшее такой массовый отклик. Это стихотворение
искали, вырезали из газет, переписывали, носили с собой, посылали друг
другу, заучивали наизусть – на фронте и в тылу.
У нас есть консультации, дающие советы по многим важным вопросам. Но ни
врач, ни агроном, ни юрист, ни психотехник не посоветуют, как поступать,
как думать и чувствовать во многих трудных случаях личной жизни, в том
числе таких важных, как этот. Нет такой специальности. Это одна из задач
поэзии. Написать эти стихи нужно было именно с такими заклинательными
повторениями. Та сила, навстречу которой шли стихи, была верой. Даже если
бы она была суеверием, трудно было ее осудить. Но это была правильная
вера».
* * *
В апреле 1942 года меня вызвал к себе секретарь Московского горкома партии
Александр Сергеевич Щербаков. Разговор оказался таким же неожиданным, как
и вызов.
Незадолго перед тем я сдал в издательство «Молодая гвардия» книгу стихов.
Она состояла из двух частей. В первую входило двадцать пять стихотворений,
составивших впоследствии книжку «С тобой и без тебя», а во вторую –
несколько моих фронтовых баллад и других военных стихотворений.
Большинство лирических стихов, включенных мной в первый раздел книги, – не
то пятнадцать, не то семнадцать, – редактор, а вернее, издательство не
рисковало печатать.
После долгих споров я согласился изъять только одно стихотворение «На час
запомнив имена…» и сказал редактору, что книгу, из которой будет изъято
полтора десятка стихотворений, печатать отказываюсь. Пусть они, пока я
буду на фронте, подумают. Поговорим еще раз, когда вернусь…
Щербаков сам продолжил эту тему:
– А теперь давайте поговорим о ваших стихах. Вы ведь сдали книгу в
«Молодую гвардию»? Мы их оттуда затребовали, посмотрели. Что у вас там за
недоразумение с издательством? Что за драка? Так против каких же
стихотворений они возражают? Давайте посмотрим их… Мы поговорим с
издательством. Я думаю, они согласятся с нами, что все это можно
напечатать. Таким образом, вопрос исчерпан.
Щербаков поинтересовался тем стихотворением, которое вынул из рукописи сам
автор, согласившись с издательством.
– А может быть, зря вынули? – спросил он.
– Не знаю, может, и зря, – сказал я, – но мне показалось, что у редактора
были резоны, когда он говорил про это стихотворение, что его могут понять
не так, как я его написал.
Я сказал, что, по-моему, это стихотворение вовсе не воспевает легкую
любовь, оно просто рассказывает о том, как бывает в жизни, но при этом в
нем есть тоска по настоящей любви.
– А может, и другие люди прочтут в нем именно то, что вы в него вложили?
Прочитайте…
Он попросил прочитать стихотворение еще раз, и я прочел еще раз.
Он некоторое время молчал… потом сказал:
– А вы знаете, по-моему, в этих стихах нет никакой двусмысленности. Я,
например, именно так и понял ваше авторское намерение, как вы мне о нем
сказали. Может быть, поймут иначе, но вы понимаете так, и я тоже понимаю
так. Значит, нас уже двое. – Он улыбнулся. – Включите и это стихотворение.
Пусть напечатают и его.
Удивленный и обрадованный таким оборотом разговора, я поблагодарил за
поддержку…
* * *
…Я читал «Жди меня» сотни раз и во время и после войны. И наконец, через
двадцать лет после войны, решил было никогда больше не читать этого
стихотворения. Все, кто мог вернуться, – вернулись, ждать больше некого. А
значит, и читать поздно. Так я решил про себя. И больше года не читал,
пока не попал на Дальний Восток к торговым морякам, рыбакам и подводникам,
уходившим из дому в море на несколько месяцев, а иногда и больше. Там на
первой же встрече от меня потребовали, чтобы я прочел «Жди меня». Уже
по-другому, чем когда-то на войне, стихотворение все еще продолжало
отвечать душевной потребности людей, имевших на это свои причины. Для меня
самого оно по-прежнему было связано только с теми днями войны, когда оно
было написано, и в душе у меня, когда я, читая, глядел в зал, сохранялось
чувство какой-то моей вины перед теми, кто ждал и все-таки не дождался.
За долгие годы я получил многие сотни, если не тысячи писем и от тех, к
кому вернулись, и от тех, к кому не вернулись.
И одно из них недавно еще раз подтвердило мне всю неразрешимость этого
противоречия.
«…Уже три недели, как я не работаю, – стала пенсионеркой. Не знаю,
знаете ли Вы в полной мере, чем для нас, молодых «солдаток» Отечественной
войны, было Ваше стихотворение «Жди меня»? Ведь в Бога мы не верили,
молитв не знали, молиться не умели, а была такая необходимость взывать к
кому-то «убереги, не дай погибнуть». И вот появилось Ваше «Жди меня». Его
посылали с тыла на фронт и с фронта в тыл. Оно вселяло надежду и в тех,
кто верил, что их ждут, и в тех, кто ждал… В декабре 1943 года я
получила письмо, написанное мужем 1 ноября в двенадцать часов ночи, в
котором он писал: «Когда получишь мое письмо, мы уже будем по ту сторону
Днепра». Это было последнее письмо. Прошли декабрь, январь и почти весь
февраль. Я ежедневно многократно заглядывала в почтовый ящик и шептала,
как молитву, «жди меня, и я вернусь всем смертям назло…» и добавляла:
«Да, родной, я буду ждать, я умею». 23 февраля я узнала, что, видимо, не
умела ждать, «как никто другой», что мне не дано дождаться. Он был
смертельно ранен через десять часов после того, как написал мне письмо. Я
не хотела этому поверить даже после встречи с друзьями, присутствовавшими
на похоронах. Стыдно об этом писать, но я, насмотревшись фильмов и
начитавшись книг о разведчиках, по ночам фантазировала, что его заслали в
разведку, в тыл врага, а для большей конспиративности разыграли его
похороны. Мне и сейчас, на старости лет, часто снится, что он вернулся
после длительной разлуки. Все годы я переписываюсь с пионерами,
шефствующими над могилой. В день 25-летия Победы я была там. Все эти годы
мои мысли многократно возвращались к вам – автору «Жди меня». Вроде Вы в
чем-то передо мной виноваты. Вот я и хочу Вас попросить от имени всех тех,
кто «ждал, как никто другой», но увы… не дождался. Реабилитируйте нас.
Напишите что-нибудь в наше оправдание, а то ведь последние восемь строк
Вашего стихотворения звучат для нас, не дождавшихся, как укор, упрек,
обвинение…»
Но что я могу написать в ответ на это письмо? И о каких оправданиях может
идти речь?
Беспощадная мясорубка войны делала свое дело, не желая разбираться в
человеческих судьбах. И вышло так, что я, написавший эти стихи, кого
ждали, быть может, с куда меньшей верой и силой, чем других, вернулся, а
те, другие, не вернулись.
И что теперь можно с этим поделать? Какие стихи писать вдогонку к тем,
которые я продолжаю читать и с чувством невольной вины, и с сознанием
неразрешимости этого противоречия…
8 мая 1977 года в «Комсомольской правде» была опубликована беседа
журналиста Василия Пескова с Константином Симоновым «Война: день за днем».
На просьбу вспомнить о счастливых днях Симонов сказал: «…Помню лагерь
наших военнопленных под Лейпцигом. Что было! Неистовые крики: наши, наши!
Минуты – и нас окружила многотысячная толпа. Невозможно забыть эти лица
исстрадавшихся, изможденных людей. Я взобрался на ступеньки крыльца. Мне
предстояло сказать в этом лагере первые слова, пришедшие с Родины…
Чувствую, горло у меня сухое. Я не в силах сказать ни слова. Медленно
оглядываю необъятное море стоящих вокруг людей. И наконец говорю. Что
говорил – не могу сейчас вспомнить. Потом прочел «Жди меня». Сам
разрыдался. И все вокруг тоже стоят и плачут… Так было».
